Когда началась война, Лизе было 12 лет. Она жила в Челябинской области, закончила шестой класс. Ее мама работала медсестрой в местном госпитале. В начале 1944 года медицинскому персоналу объявили, что они отправляются на Украину. Лиза поехала вместе с мамой.
— Нас погрузили в эшелоны и повезли, — вспоминает Елизавета Васильевна. — Под Полтавой, недалеко от того места, где должен был располагаться наш госпиталь, началась бомбежка. Тогда я впервые поняла, что такое война. Когда все затихло, нам раздали мешки, в которые мы должны были складывать оторванные руки, ноги, головы. На плащ-палатках подтаскивали собранные части тела к общей могиле. Потом мы несколько дней ждали, когда восстановят железную дорогу. Как-то я бродила вдоль полотна и увидела детскую ванночку, желтую. А в ней лежала куколка, присыпанная землей. Она осталась от девочки, которая тоже ехала в этом эшелоне. Столько лет прошло, а у меня эта ванночка до сих пор стоит перед глазами…
Медиков высадили на маленькой станции в Полтавской области. Персонал разместили в одноэтажных бараках. Рядом находился сам госпиталь, огороженный колючей проволокой.
Через несколько дней врачей, медсестер и санитарок собрал начальник госпиталя…
— Объявили, что мы будем работать в госпитале для военнопленных солдат и офицеров фашистской армии. Начальник сказал: «Вы не должны считать их врагами, для вас они — пациенты. У вас особая миссия: выхаживать и кормить их. Чтобы потом обменять на советских солдат, которые находятся в фашистских лагерях».
«Их кормили 5 раз в день, а мы опухали от голода»На станцию Кобелякино привезли полторы тысячи пленных — завшивленных и больных. Среди них были немцы, югославы, итальянцы, венгры и чехи. 14-летняя Лиза, помощница медсестры, собирала завшивленную одежду и сжигала ее. Пациентов мыли, на выходе из душевой мама Лизы выдавала им свежее белье.
— Мы получали паек — 300 граммов хлеба в день, а пленным полагалось пятиразовое питание. У нас от голода опухали руки и ноги, а им давали дрожжи и глюкозу, чтобы они поскорее восстанавливались. Мы стояли на раздаче еды для наших пациентов и падали в обморок от запахов мяса и каши.
Лагерь был режимным объектом. Любое нарушение — и ты идешь под трибунал.
— Один раз моя мама украла порцию похлебки, — рассказывает Елизавета Васильевна. — Спрятанную мисочку обнаружили. Я мысленно простилась с мамой, но проверяющий оказался добрым человеком и сделал вид, что похлебку не увидел… Он спас мою маму от расстрела.
За всю историю специализированного госпиталя для военнопленных только один пациент пытался бежать (его застрелили охранники). Все остальные хотели вернуться домой. Те пленные, что были сильнее, выходили на работы. В основном кололи и пилили дрова. Среди военнопленных было несколько девушек-немок. Они отпевали тех, кто умирал.
Уже в начале 1945 года режим в специализированном госпитале стал более свободным. Медсестрам и санитаркам разрешили общаться с пациентами.
— Языков я не знала. Но постепенно научилась ругаться на немецком, чешском, итальянском. А потом стала говорить понемножку на всех языках. Я была совсем юная, и наши пациенты играли для меня на аккордеоне и губных гармошках, учили итальянским песням.
Эсэсовцев презирали все— Когда закончилась война, радовались все — и мы, и они. Мы — потому что победили, они — потому что понимали, что скоро вернутся домой, к своим родным. Пленные целовали нам руки и приглашали в гости.
После ослабления режима на кухне стали работать поправившиеся пациенты.
— Я хорошо помню повара-итальянца, он отлично играл на аккордеоне. А мне говорил, что я очень похожа на его дочь. И тайком подкармливал меня. У нас котелков не было, и повар накладывал мне кашу в свой. Я, спрятавшись за шкафом, ела обжигающую разваренную крупу руками. Потом у меня все пальцы были в волдырях. Хорошо помню совсем юного паренька Тони. Он говорил, что даже ни разу не выстрелил. В первом же бою попал в окружение и сдался. Ведь в конце войны у них мобилизовывали на фронт всех без разбора. В одной палате лежал пожилой немец, он рассказывал, что живет под Берлином, что у него семья — дети, внуки. Просил меня: «Будете в Берлине, найдите моих родных, скажите им, что видели меня». Я не испытывала к ним ни ненависти, ни страха.
За исключением эсэсовцев. Те жили отдельно от всех, их корпус находился под особой охраной.
— Я даже заходить к ним боялась. Наша санитарка Верочка как-то раздавала обеды в корпусе для эсэсовцев. Кто-то из них начал скандалить, что порции маленькие. Она не выдержала и ответила: «Хватит тебе, наешься!» Через секунду металлическая тарелка полетела в санитарку. Если бы девушка не отклонилась, острый край миски порезал бы ей горло. У эсесовцев на внутренней стороне левой руки была татуировка «SS». Поэтому в бане, например, они старались левую руку всегда прижимать к телу. Лишний раз не светились. Ведь их ненавидели и презирали даже свои.
Исключили из партии за связь с немцамиВ 1946 году Лиза стала медсестрой. Делала по 160 уколов в день, практически с закрытыми глазами. Военнопленные любили те дни, которые выпадали на ее дежурства. У маленькой фрау Элизы — так называли ее пациенты — была легкая рука.
В этом же году Елизавете на торжественном собрании в госпитале вручили первую в ее жизни медаль «За победу над Германией».
— Имена тех, кого будут обменивать на советских солдат, мы узнавали за пару дней. Приходила старшая медсестра и говорила, кого нужно подготовить. Этого человека вели в баню, вызывали парикмахера. Пленные с нами прощались, оставляли адреса и звали в гости. Троих — немца, австрийца или итальянца — обменивали на двоих советских солдат.
Иногда между военнопленными и медсестрами случались романы. Когда о них становилось известно начальству, с сотрудниками госпиталя прощались.
— У меня ничего такого не было. А вот одна наша медсестра влюбилась. Это было уже после победы. Узнали об этом, когда Нина забеременела. Требовали, чтобы она назвала имя отца ребенка и сделала аборт. Но Нина отказалась. Ее отправили домой. Мы встретились с ней через несколько лет, когда специализированный госпиталь расформировали. У Нины родилась дочь, но имя ее отца она так и не раскрыла.
Адреса своих пациентов Елизавета Васильевна хранила до 1962 года. Именно в этом году она оказалась в Германии — ее мужа направили работать в советское посольство. Елизавета поехала вместе с ним.
— Я взяла с собой адреса военнопленных. Среди пациентов госпиталя был актер Берлинского драматического театра, и я решила его найти. Явилась в театр и на плохом немецком попыталась объяснить, зачем пришла. Приняли меня там настороженно, сказали, что такого актера у них нет. А на следующий день моего мужа вызвали в политотдел. «Почему ваша жена ищет каких-то немцев?» — спросили его. Всыпали ему по первое число. Меня разбирали на собрании в поликлинике, исключили из партии. Мы с супругом стали собирать вещи, думали, что нашу семью вышлют из ГДР. Но нас оставили. Почему — до сих пор понять не могу. Но после этого случая все адреса своих подопечных я сожгла и больше никого не искала.
отсюда
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
creative